От лаптей до цилиндра: как менялся гардероб Сергея Есенина

3 октября 1895 года, 131 год назад, в селе Константиново Рязанской губернии родился Сергей Есенин. Ко дню рождения поэта мы перечитали воспоминания Владимира Маяковского, Анатолия Мариенгофа и других современников, а также письма самого Есенина, чтобы проследить, как менялся его образ от первых петроградских выступлений до возвращения в Москву в 1923 году.

В Петрограде Есенин появился весной 1915 года, а уже осенью вышел на сцену Тенишевского училища на вечере «Краса» с гармонью и в белой с серебром рубахе, которую ему посоветовали надеть к выступлению. Нарочито народный вечер встретили по-разному: критик Михаил Левидов в статье о модной «народной» поэзии причислил Клюева, Есенина и их единомышленников к новым артистам «литературного балагана», а саму эту поэзию счёл искусственной, сочинённой «специально для потехи бар». По словам друга Есенина Владимира Чернявского, именно с этой рубахи и началась театрализация есенинских выступлений.

Рубаха, лапти и поддёвка

Крестьянский образ во многом определил Николай Клюев, который в 1915–1916 годах оказывал на Есенина огромное влияние. Олонецкий поэт и сам подчёркнуто одевался по-народному, а вдвоём с Есениным они, как вспоминал Чернявский, даже ездили в поддёвках и сафьяновых сапогах показаться москвичам. В литературных салонах крестьянский костюм смотрелся непривычно: Виктор Шкловский вспоминал валенки Есенина, которые у Мережковских «выглядели на ковре довольно странно».

Владимир Маяковский, сам когда-то эпатировавший публику жёлтой кофтой, при первой встрече увидел Есенина в лаптях и рубахе «с какими-то вышивками крестиками» и сразу заподозрил маскарад: «Это что же, для рекламы?». Есенин тогда ответил голосом, «каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло». Виновником этого маскарада Маяковский считал как раз Клюева, который «увлёк в сторону» молодого поэта, а на прощание предложил Есенину пари, что тот вскоре «эти лапти да петушки-гребешки» бросит.

Пари Маяковский выиграл: уже осенью 1917 года поэт Пётр Орешин, встретивший Есенина в Петрограде, описал серый, «с иголочки» костюм, белый воротничок и синий галстук. О прежнем образе Есенин теперь отзывался так: «А думаешь, я не чудил? А поддёвка-то зачем?.. Хрестьянские, мол!..». Встретив же Есенина после революции у Горького, Маяковский сразу закричал: «Отдавайте пари, Есенин, на вас и пиджак и галстук!».

Главный аксессуар Есенина

В имажинистскую пору появился и самый знаменитый аксессуар поэта. По версии Анатолия Мариенгофа, в 1919 году их с Есениным застал в Петрограде дождь: золотая есенинская голова «побурела», а кудри повисли «жалкими писарскими запятыми», и огорчённый поэт обошёл с другом магазин за магазином в поисках шляпы, которую продали бы без ордера, пока в десятом по счёту кассир не объявил: «Без ордера могу отпустить вам только цилиндры». Эту сцену Мариенгоф с иронией назвал «правдивой историей» появления на свет «легендарных и единственных в революции цилиндров, прославленных молвой и воспетых поэтами».

Осенью 1921 года Есенин познакомился с танцовщицей Айседорой Дункан, которая, зная от силы десяток русских слов, назвала его «золотой головой». Весной следующего года они поженились и вскоре улетели в Европу. За несколько дней до отлёта, провожая Мариенгофа на Кавказ, Есенин явился «в шёлковом белом кашне, в светлых перчатках и с букетиком весенних цветов» под руку с Дункан, одетой в клетчатый английский костюм.

Из Остенде Есенин не без удовольствия сообщал другу: «Мой цилиндр и сшитое берлинским портным манто привели всех в бешенство». В Париже почти каждый день с ним виделся бельгийский писатель Франц Элленс, который вместе с женой переводил стихи Есенина на французский. Он запомнил изящную внешность и стройную фигуру поэта, однако быстро разглядел за элегантностью костюма деревенского парня: Есенин охотно хвастался в стихах цилиндром, но тут же возвращался к своим валенкам и шапке. Элленс подытожил общение с русским поэтом так: «Этот крестьянин был безукоризненным аристократом». Цилиндр к тому времени успел стать и частью есенинской поэзии: ещё в 1920 году в «Исповеди хулигана» Есенин рассказывал родителям-крестьянам, что их сын, когда-то бегавший босиком по осенним лужам, теперь ходит в цилиндре и лакированных башмаках. А в 1922 году в стихотворении «Я обманывать себя не стану…» Есенин оправдывал свой головной убор так:

Я хожу в цилиндре не для женщин.
В глупой страсти сердце жить не в силе.
В нём удобней, грусть свою уменьшив,
Золото овса давать кобыле.

Гардероб европейского поэта

Мариенгоф, увидевший друга после возвращения в августе 1923 года, не скрывал восхищения: «Ах, какой европеец!». На поэте были мягкий серый пиджак, белые туфли и шляпа цвета кофе с молоком, а в чемоданах лежала дюжина пиджаков, шёлковое бельё, смокинг, цилиндр и фрачная накидка. Этот гардероб Есенин ревностно стерёг: на знакомых ему мерещились собственные носки и галстуки, а при встрече он принюхивался, не его ли духами от них пахнет.

Так за неполные десять лет Есенин прошёл путь от рязанского села до всесоюзной славы, а его гардероб сменился от вышитой рубахи и поддёвки к пиджаку с галстуком, а затем к цилиндру, смокингу и берлинскому манто. Маяковский, когда-то споривший с ним о лаптях, уже после смерти поэта, в статье 1926 года, вспоминал, что Есенин и в последнее время «всё ещё был по-есенински элегантен». Шкловский, правда, замечал, что одевался Есенин «элегантно, но странно: по-своему, но как-то не в своё» и сам ощущал, что «цилиндр и лаковые сапоги – печальная шутка».

И всё же за модными костюмами, судя по всему, так и остался рязанский парень: Есенин признавался Мариенгофу, что на обратном пути, переехав границу, плакал и целовал землю, «как рязанская баба».