Почему нас привлекает уродство? От Маккуина до Balenciaga

После того, как Prada вывел на подиум рубашки с намеренно испачканными манжетами, а Chanel – нарочито смятые сумки, стало окончательно понятно: вещи, которые еще недавно требовали химчистки, теперь вполне могут требовать только одного – чтобы их успели купить. На фоне этого всплеска «ugly fashion» возникает довольно простой вопрос: почему нас вообще привлекает то, что принято считать некрасивым?

Мода давно умеет переворачивать наше представление о прекрасном. То, что вчера казалось ошибкой, сегодня становится приемом, а завтра – объектом желания. Грязь, деформация, чрезмерность, потертости, гротеск и даже откровенная нелепость постепенно перестают восприниматься как недостатки. Мы привыкаем к ним, наделяем их смыслом – и в какой-то момент готовы платить за них больше, чем когда-либо заплатили бы за безупречность.

Возможно, дело в том, что уродство честнее красоты. Идеальная картинка требует дистанции: в ней уже все решено за нас – что считать правильным, привлекательным и достойным восхищения. Уродство, напротив, заставляет остановиться. Оно нарушает привычный порядок вещей, раздражает глаз и потому работает почти как искусство: не дает пройти мимо. Мы так привыкли смотреть на мир через фильтры, ретушь и идеально выстроенные Pinterest-картинки, что все настоящее – со шрамами, морщинами, пятнами и следами времени – начинает казаться чуть ли не радикальным.

Когда красота начинает пугать

Для Александра Маккуина эта идея была особенно важна. Легендарный британский дизайнер никогда не воспринимал одежду исключительно как инструмент украшения. Его мода могла пугать, раздражать и даже вызывать физический дискомфорт, отчего и запоминалась. На головах моделей вырастали рога, платья приобретали инопланетные очертания будто из «Чужого» Ридли Скотта, а декорации превращали подиум то в психиатрическую клинику, то в место действия фильма ужасов.

В «Plato’s Atlantis» – последней полностью реализованной при жизни коллекции – Маккуин обратился к Дарвину, но вместо привычной идеи эволюции предложил её противоположность: человечество, пережившее экологическую катастрофу, возвращается в воду. Принты напоминали кожу рептилий, силуэты становились почти бионическими, а знаменитые «туфли-лобстеры» окончательно стирали границу между человеком, животным и машиной. Для Маккуина природа была источником идей, нежели простой декорацией. Но и одновременно угрозой, способной однажды поглотить человека. Ли показывал, что красота вполне может соседствовать со страхом.

Микеле собирает человека заново

Спустя несколько лет похожий механизм, но уже в куда более ироничной интонации, запустил Алессандро Микеле в Gucci. Эстетика дерзкого итальянца разрушала саму идею цельного, «правильного» образа: роскошь соседствовала с гротеском, винтаж – с китчем, романтика – с чем-то чудовищным. В коллекции осень-зима 2018 подиум превратился в подобие операционной, а модели выходили с точными копиями собственных голов под мышкой. Микеле назвал своих героев своеобразными «докторами Франкенштейна» – людьми, которые конструируют собственную идентичность из одежды, технологий и культурных цитат.

Показ был абсурдным, но вовсе не бессмысленным. Микеле предложил посмотреть на человека как на существо, которое постоянно собирает себя заново, примеряя чужие роли, лица и тела. Некрасивое здесь становилось способом говорить о личности.

Эпизод, когда Vogue показал цену красоты

Почти ту же мысль, но уже без философской маскировки, ещё раньше высказал итальянский Vogue. В июле 2005 года Франка Соццани и фотограф Стивен Майзель выпустили «Makeover Madness» – 70-страничную фотокнигу о пластической хирургии и навязчивой идее совершенства. На обложке Линда Евангелиста выглядела так, словно только что вышла из операционной: бинты скрывали лицо, макияж имитировал отёк, а сама съёмка была построена вокруг хирургических инструментов, синяков и тел в мучительном промежутке между «до» и «после».

То был важный жест, потому что Vogue десятилетиями продавал нам образ безупречной внешности. Теперь журнал показал цену этой безупречности. Идеальная кожа оказывалась следствием того, что мы сначала решили считать морщину дефектом, нос – ошибкой, а старение – проблемой, которую необходимо исправить. Почти 20 лет спустя проект Соццани и Майзеля выглядит едва ли не пророчески: социальные сети превратили «до» и «после» в самостоятельный жанр, а фильтры сделали сам процесс улучшения внешности бесконечным.

Демна превращает уродство в бизнес

Однако если Маккуин превращал уродство в искусство, а Микеле – в интеллектуальную игру, то Balenciaga эпохи Демны Гвасалии сделал из него идеальную бизнес-модель. В 2017 году бренд вывел на подиум Triple S – массивные кроссовки с многослойной подошвой, собранной из нескольких типов спортивной обуви. Их тут же окрестили «уродливыми», а сами кроссовки превратили эстетическую «ошибку» в новый канон.

Затем началось самое интересное. Демна стал последовательно стирать границу между роскошью и вещами, которые мы привыкли видеть где угодно, кроме бутика. Сумка Balenciaga Arena 2017 года подозрительно напоминала знаменитый синий пакет IKEA, только стоила в тысячи раз дороже. В этом и заключалась шутка: если убрать логотип, контекст и цену, перед нами буквально обычная хозяйственная сумка. Но стоит поместить её в систему люкса, и та же самая форма внезапно становится объектом желания.

Позже подход стал ещё радикальнее. Balenciaga выпускал кроссовки, выглядевшие так, будто их уже несколько лет не снимали с ног: намеренно потёртые, порванные и испачканные. Некоторые версии продавались почти за $2 000. Позже модный дом представил юбку, практически неотличимую от обычного полотенца. Интернет привычно смеялся, однако массы с большим количеством денег скупали эти недоразумения без колебаний.

Самой буквальной иллюстрацией эстетики уродства стал показ Balenciaga весна-лето 2023 года. Подиум буквально залили грязью, а модели, среди которых был и Канье Уэст, шли по нему в одежде, испачканной с ног до головы. Грязь здесь была уже не дефектом вещи, а частью её «художественного высказывания», если здесь можно применить данное словосочетание. Гвасалия прямо говорил, что хотел отказаться от привычки объяснять одежду словами и вместо этого выражать определенное состояние – либо зритель чувствует его, либо нет.

Сначала смеёмся, потом хотим. Но зря

Думаем, Balenciaga лучше всего показывает, что происходит с уродством, когда оно попадает в систему моды. Сначала мы смеемся над вещью. Потом обсуждаем её. Потом замечаем её на знаменитостях. Потом начинаем узнавать силуэт на улицах. Затем – хотим себе такую же (нет).

Наверное, главный парадокс ugly fashion в том, что мода не столько заставляет нас полюбить уродство, сколько заставляет усомниться в том, что мы вообще вправе называть уродством. Она берет знакомую форму и меняет контекст, вместе с которым меняется и наше восприятие. В таком контексте мода занимается довольно странным видом алхимии: превращает недостаток в достоинство, ошибку – в характер, а дурной вкус – в культурный код. Но самое красивое в уродстве действительно заключается в одном: в какой-то момент мы просто перестаем считать его уродством.